Мозаика ;-) Всё, что мы сочтем интересным

Девять лет дон Педро Гомец
По прозванью Лев Кастильи,
Осаждает замок Памбу,
Молоком одним питаясь.
И все войско дона Педра,
Девять тысяч кастильянцев,
Все по данному обету,
Не касаются мясного,
Ниже хлеба не снедают;
Пьют одно лишь молоко.
Всякий день они слабеют,
Силы тратя по-пустому.
Всякий день дон Педро Гомец
О своем бессильи плачет,
Закрываясь епанчою.
Настает уж год десятый.
Злые мавры торжествуют;
А от войска дона Педра
Налицо едва осталось
Девятнадцать человек.
Их собрал дон Педро Гомец
И сказал им: "Девятнадцать!
Разовьем свои знамена,
В трубы громкие взыграем
И, ударивши в литавры,
Прочь от Памбы мы отступим
Без стыда и без боязни.
Хоть мы крепости не взяли,
Но поклясться можем смело
перед совестью и честью;
Не нарушили ни разу
Нами данного обета, -
Целых девять лет не ели,
Ничего не ели ровно,
Кроме только молока!"
Ободренные сей речью,
Девятнадцать кастильянцев
Все, качаяся на седлах,
В голос слабо закричали:
"Sancto Jago Compostello!
Честь и слава дону Педру,
Честь и слава Льву Кастильи!"
А каплан его Диего
Так сказал себе сквозь зубы:
"Если б я был полководцем,
Я б обет дал есть лишь мясо,
Запивая сатурнинским".
И, услышав то, дон Педро
Произнес со громким смехом:
"Подарить ему барана!
Он изрядно подшутил".

Раз, накануне Рождества,
Когда в печи трещат дрова,
Один заносчивый сеньор
Попал на постоялый двор
И, развалясь у камелька,
На прочих глядя свысока,
Повел напыщенную речь,
Что может море он зажечь:
"Такая сила мне дана,
Что выгорит оно до дна,
И жареную камбалу
Нам тотчас подадут к столу".
Ну, слово за слово - и вот
Он к морю с головней идет
И во всю мочь на берегу
Кричит: "Сейчас тебя сожгу,
Испепелю, предам огню!" -
И бросил в море головню.
Пшик, пшик - и снова плеск волны.
А море? Морю хоть бы хны.

Есть в этой присказке намек
На то, как некий баринок
Хозяйство сам держал в руках,
Пока ходил в холостяках,
А как привел хозяйку в дом,
То все пошло в нем кувырком.
А сам он отощал, оброс
Как бесприютный фландрский пес,
Весь в саже с головы до ног:
Не дворянин, а углежог,
Уж так оборван, так чумаз!
Ну, словом, быстро он угас,
Подстать той самой головне,
Что пшикнула в морской волне.

Другую пару помяну:
Муж до того любил жену,
Так холил дуру и берег,
Что ни словца ей поперек,
И все равно, чуть что не так,
Съедал то плюху, то тумак.
Прожив таким манером год,
Он тестя с тещей в дом зовет.
Попотчевал, чем Бог послал,
И тестю под конец сказал:
"Сир, ровно год тому назад
Я получил от вас сей клад,
А проще молвить - вашу дочь,
С которой жить совсем невмочь.
Я столько от нее стерпел,
Но пальцем тронуть не посмел:
Пусть перечень моих обид
Она сама вам подтвердит".
"Что ж, - молвила в ответ жена, -
Пусть тяжела моя вина,
Но твой урок пойдет мне впрок:
Прошу на исправленье срок,
Клянусь, что на втором году
Себя иначе поведу".
Но не прошло недели, глядь -
Она за старое опять,
И никакого сладу с ней:
Привычка разума сильней.

Не зря зовется дураком,
Кто у жены под каблуком.
Сидит и ждет за годом год,
Когда она свой раж уймет.
Взглянула косо - врежь ей в глаз,
Чтоб впредь коситься зареклась,
Поднимет шум и тарарам -
Ты ей, злодейке, по губам!
А кто не поступает так,
Тот сам себе заклятый враг.

Возьмем, к примеру, мужика,
Чья женушка была гладка,
Стройна, румяна, молода
И весела, да вот беда:
Как ни веди с ней разговор,
Все говорит наперекор.
И вот однажды летним днем
Шли по лугу они вдвоем.
Муж молвил, поглядев вокруг:
"Как ровно скошен этот луг!"
В жене вскипел всегдашний зуд:
"Луга не косят, а стригут!"
Божится муж, что в целый год
Тот луг никто не подстрижет,
Жена твердит: "Ты это брось,
Без ножниц тут не обошлось".
Бедняга муж терпел-терпел
И наконец рассвирепел:
"Не смей перечить, дура, мне!" -
И выволочку дал жене.
Переусердствовал мужик,
Отнялся у нее язык,
Полуживая на лугу
Лежит она - и ни гу-гу,
Но пальцами обеих рук
Показывает - стрижен луг.
Разинув рот, мужик стоит,
В испуге крестный знак творит:
Коль верх и здесь взяла жена,
Знать, с ней в союзе сатана.

It fell about the Martinmas time,
And a gay time it was then,
When our goodwife got puddings to make,
And she 's boild them in the pan.
The wind sae cauld blew south and north,
And blew into the floor;
Quoth our goodman to our goodwife.
"Gae out and bar the door."
"My hand is in my hussyfskap,
Goodman, as ye may see;
An it shoud пае be barrd this hundred year,
It's no be barrd for me."
They made a paction tween them twa,
They made it firm and sure,
That the first word whaeer shoud speak,
Shoud rise and bar the door.
Then by there came two gentlemen,
At twelve о clock at night,
And they could neither see house nor hall,
Nor coal nor candle-light.
"Now whether is this a rich man's house,
Or whether is it a poor?"
But neer a word wad ane о them speak,
For barring of the door.
And first they ate the white puddings,
And then they ate the black;
The muckle thought the goodwife to hersel,
Yet neer a word she spake.
Then said the one unto the other,
"Here, man, tak ye my knife;
Do ye tak aff the auld man's beard,
And I '11 kiss the goodwife."
"But there's пае water in the house,
And what shall we do than?"
"What ails ye at the pudding-broo,
That boils into the pan?"
О up then started our goodman,
An angry man was he:
"Will ye kiss my wife before my een,
And scad me wi pudding-bree?"
Then up and started our goodwife,
Gied three skips on the floor:
"Goodman, you've spoken the foremost word,
Get up and bar the door."

Однажды под Мартынов день,
Как водится везде,
Хозяйка пудинги пекла
В большой сковороде.
Ноябрьский ветер дул тогда,
Как дует и теперь;
Озябший муж сказал жене:
"Закрой-ка, что ли, дверь!"
"На мне уборка и стряпня,
Уже ни рук, ни сил!
Тебе приспичило закрыть -
Вот ты бы и закрыл!"
Поспорив, дали муж с женой
Себе такой зарок:
Кто скажет слово - должен встать
И двери на крючок.
Два джентльмена той порой
Поодаль шли в ночи,
И видят дом, а в доме том
Ни звука, ни свечи.
"Что это - замок иль шалаш?
Бедняк живет иль знать?"
Молчит жена, и муж молчит,
Чтоб дверь не закрывать.
Решили гости пудинг съесть
И закусить вторым;
Немало слов, но про себя
Жена сказала им.
"Возьми мой нож", - промолвил гость.
"Ну и...?" - сказал второй.
"Займись-ка мужней бородой,
А я займусь женой".
"Да как же мне его побрить,
Раз в доме нет воды?"
"А чем тебе, приятель, плох
Жир со сковороды?"
Вот тут поднялся грозный муж
И прокричал в ответ:
"С женой шутить - куда ни шло,
Но жир - уж это нет!"
Услышав мужние слова,
Хозяйка, верь, не верь,
Открыла рот и говорит:
"Закрыл бы, что ли, дверь!"

Перевод Н. Голя

False Sir John a-wooing came
To a maid of beauty fair;
May Colvin was this lady's name,
Her father's only heir.
He woo'd her but, he woo'd her ben,
He woo'd her in the ha';
Until he got the lady's consent
To mount and ride awa'.
"Go fetch me some of your father's gold,
And some of your mother's fee,
And I 'll carry you into the north land,
And there I 'll marry thee."
She's mounted on a milk-white steed,
And he on a dapple-grey,
And on they rade to a lonesome part,
A rock beside the sea.
"Loup off the steed," says false Sir John,
"Your bridal bed you see;
Seven ladies I have drowned here,
And the eight' one you shall be.
"Cast off, cast off your silks so fine
And lay them on a stone,
For they are too fine and costly
To rot in the salt sea foam.
"O turn about, thou false Sir John,
And look to the leaf o' the tree;
For It never became a gentleman
A naked woman to see."
He turn'd himself straight round about
To look to the leaf o' the tree;
She 's twined her arms about his waist
And thrown him into the sea.
"O hold a grip o' me, May Colvin,
For fear that I should drown;
I 'll take you home to your father's bower
And safe I 'll set you down."
"No help, no help, thou false Sir John,
No help, no pity thee!
For you lie not in a caulder bed
Than you thought to lay me."
She mounted on her milk-white steed,
And led the dapple-grey,
And she rode till she reach'd her father's gate,
At the breakin' o' the day.
Up then spake the pretty parrot,
"May Colvin, where have you been?
What has become o' false Sir John
That went with you yestreen?"-
"O hold your tongue, my pretty parrot!
Nor tell no tales o' me;
Your cage shall be made o' the beaten gold
And the spokes o' ivorie."
Up then spake her father dear,
In the bed-chamber where he lay:
"What ails the pretty parrot,
That prattles so long ere day?"-
'There came a cat to my cage, master,
I thought't would have worried me,
And I was calling to May Colvin
To take the cat from me."

Лживый сэр Джон разорился дотла,
Ждет нищета молодца.
А Мей наследницей была
Богатого отца.
Сэр Джон до самых дальних дверей
Начал ее провожать,
И скоро ему сказала Мей,
Что с ним согласна бежать.
"Побольше золота вынеси мне,
Умчимся в час ночной,
И в дальней северной стране
Ты будешь мне женой".
На белом коне умчалась она,
На сером в яблоках - он.
У моря, где бьет о скалу волна,
Сошел с коня сэр Джон.
"Ты видишь, кипят морские валы?
Они - твое брачное ложе.
Семь девушек сбросил я со скалы,
Восьмая погибнет тоже.
Снимай, снимай свои шелка,
Прочна их тонкая нить,
Искусная сшила их рука,
Им незачем в море гнить".
"Ax, отвернись и молча стой,
Смотри на листок зеленый.
Не должен видеть глаз мужской
Женщины обнаженной".
Сэр Джон посмотрел на зеленый листок,
На пенные валы,
А Мей обхватила его поперек
И сбросила со скалы.
"Спаси меня! Я жить хочу!
Не дай мне утонуть!
Я мигом домой тебя домчу,
Коротким будет путь!"
"Тони, сэр Джон, в морской волне,
Руки я тебе не дам.
Холодное ложе готовил ты мне,
На нем погрейся сам!"
На белом коне вернулась она,
А серый скакал в поводу.
Отец ее был во власти сна
И не почуял беду.
Но вот ручной попугай из угла
Хрипло заговорил:
"Хозяйка Мей, где ты была?
И кто с тобою был?"
"Молчи, попугай, усни до утра,
Молчи, я тебя молю.
Из чистого золота и серебра
Клетку тебе куплю!"
Тут в полусне отец спросил,
Не открывая глаз:
"Кто попугая разбудил
В ночной недобрый час?"
"Гуляет кот у клетки моей,
Крадется, словно вор.
И я попросил хозяйку Мей
Прогнать его на двор".

Перевод Игн. Ивановского

Fair lady Isabel sits in her bower sewing,
Aye as the gowans grow gay
There she heard an elf-knight blawing his horn.
The first morning in May
"If I had yon horn that I hear blawing,
Aye as the gowans grow gay
And yon elf-knight to sleep in my bosom."
The first morning in May
This maiden had scarcely these words spoken,
Aye as the gowans grow gay
Till in at her window the elf-knight has luppen.
The first morning in May
"It's a very strange matter, fair maiden," said he,
Aye as the gowans grow gay
"I canna blaw my horn but ye call on me.
The first morning in May
"But will ye go to yon greenwood side?
Aye as the gowans grow gay
If ye canna gang, I will cause you to ride."
The first morning in May
He leapt on a horse, and she on another,
Aye as the gowans grow gay
And they rode on to the greenwood together.
The first morning in May
"Light down, light down, lady Isabel," said he,
Aye as the gowans grow gay
"We are come to the place where ye are to die."
The first morning in May
"Hae mercy, hae mercy, kind sir, on me,
Aye as the gowans grow gay
Till ance my dear father and mother I see."
The first morning in May
"Seven king's-daughters here hae I slain,
Aye as the gowans grow gay
And ye shall be the eight о them."
The first morning in May
"O sit down a while, lay your head on my knee,
Aye as the gowans grow gay
That we may hae some rest before that I die."
The first morning in May
She stroakd him sae fast, the nearer he did creep,
Aye as the gowans grow gay
Wi a sma charm she lulld him fast asleep.
The first morning in May
Wi his ain sword-belt sae fast as she ban him,
Aye as the gowans grow gay
Wi his ain dag-durk sae sair as she dang him.
The first morning in May
"If seven king's-daughters here ye hae slain,
Aye as the gowans grow gay
Lye ye here, a husband to them a'."
The first morning in May

Леди Изабелла, принявшись за рукоделье,
Склонилась над шитьем,
Когда король эльфов заиграл на свирели
Первым майским днем.
"Ах, кабы свирель эту своей могла называть я,
Склоняясь над шитьем,
Ах, кабы король эльфов пришел ко мне в объятья
Первым майским днем!"
Лишь только она сказала то, что она сказала,
Склоняясь над шитьем, -
Впорхнул король эльфов через окошко в залу
Первым майским днем.
"Тебе, прекрасная дева, долго ждать пришлось бы,
Склоняясь над шитьем,
Но свирель моя смолкла, услышав твою просьбу
Первым майским днем.
В путь! Ты теперь на опушке в стороне от дома
Склонишься над шитьем;
А где не пройдет пеший - там простор верховому
Первым майским днем!"
И он скакуна подвел ей, украшенного парчою
И золотым шитьем,
И к зеленому лесу вскачь понеслись двое
Первым майским днем.
"Мы доскакали, леди! Время тебе приспело
Склониться над шитьем:
Это - обитель смерти, ты умрешь, Изабелла,
Первым майским днем!"
"Постой, король эльфов! - вскричала она, все ниже
Склоняясь над шитьем. -
Позволь, я батюшку с матушкой напоследок увижу
Первым майским днем!"
"Нет! Семь королевских дочек убил я на этом месте,
Склоненных над шитьем,
И, значит, их станет восемь сегодня с тобою вместе
Первым майским днем!"
"Но прежде, король эльфов, склонись на мои колени
И укрой нас шитьем,
Чтоб могла перед смертью я узнать наслажденье
Первым майским днем..."
Так нежно его ласкала леди Изабелла,
Укрыв златым шитьем,
Что усыпить сумела, околдовать сумела
Первым майским днем.
Нежно его лаская, крепко его связала,
Спеленала шитьем,
Грудь короля пронзила сталью его кинжала
Первым майским днем.
"Семь королевских дочек убил ты на этом месте,
Склоненных над шитьем, -
Так стань же им всем супругом, всем семерым вместе
Первым майским днем!"

Перевод Н. Голя

The lady stands in her bower door,
As straight as willow wand;
The blacksmith stood a little forebye,
Wi hammer in his hand.
"Weel may ye dress ye, lady fair,
Into your robes о red;
Before the morn at this same time,
I 'll gain your maidenhead."
"Awa, awa, ye coal-black smith,
Woud ye do me the wrang
To think to gain my maidenhead,
That I hae kept sae lang!"
Then she has hadden up her hand,
And she sware by the mold,
"I wudna be a blacksmith's wife
For the full о a chest о gold.
"I 'd rather I were dead and gone,
And my body laid in grave,
Ere a rusty stock о coal-black smith
My maidenhead shoud have."
Then she became a turtle dow,
To fly up in the air,
And he became another dow,
And they flew pair and pair.
Then she became a duck, a duck,
To puddle in a peel,
And he became a rose-kaimd drake,
To gie the duck a dreel.
She turnd hersell into a hare,
To rin upon yon hill,
And he became a gude grey-hound,
And boldly he did fill.
Then she became a gay grey mare,
And stood in yonder slack,
And he became a gilt saddle.
And sat upon her back.
She turnd hersell into a ship,
To sail out ower the flood;
He ca'ed a nail intill her tail,
And syne the ship she stood.
Then she became a silken plaid,
And stretchd upon a bed,
And he became a green covering,
And gaind her maidenhead.

Как ива, стояла дева в дверях,
А невдалеке,
Задумавшись, мастер кузнечных дел
Застыл с кувалдой в руке.
"О леди, прошу вас красный наряд
Всем другим предпочесть;
Сегодня я буду иметь честь
Взять вашу девичью честь!"
"Ты, мастер черных кузнечных дел,
С чего это в голову взял,
Что я так долго хранила честь
Затем, чтоб ты ее взял?"
И, руку ввысь подняв, поклялась
Она могильною тьмой:
"Не стану я и за сто золотых
Кузнецовой женой!
Лучше уж сгинуть и умереть,
К мертвым себя причесть,
Чем мастеру грязных кузнечных дел
Отдать девичью честь!"
И вот она, голубкою став,
Взлетела ему назло,
А он, превратившись в голубка,
Парил с ней крыло в крыло.
И стала уткой, уткой она
И нырнула в пруд,
А он пестрокрылым селезнем стал
И сразу же - тут как тут.
Но зайцем вмиг обернулась она,
Прыг - и помину нет,
А он обратился гончим псом
И быстро взял след.
Тогда кобылицей стала она,
Чтоб спрятаться в табуне,
А он позолоченным стал седлом
И оказался на ней.
Тогда она сделалась кораблем,
Чтобы плыть наугад,
А он в корму вбил огромный брус
И - ни вперед, ни назад.
Тогда она превратилась в плед
И юркнула на кровать,
А он покрывалом зеленым стал
И взял, что задумал взять.

Перевод Н. Голя

There came a ghost to Margret's door,
With many a grievous groan,
And ay he tirled at the pin,
But answer made she none.
"Is that my father Philip,
Or is 't my brother John?
Or is 't my true-love, Willy,
From Scotland new come home?"
" T is not thy father Philip,
Nor yet thy brother John;
But't is thy true-love, Willy,
From Scotland new come home.
"O Lady Marjory, Lady Marjory,
For faith and charitie,
Will you give to me my faith and troth,
That I gave once to thee?"
"O your faith and troth I 'll not give thee,
No, no, that will not I,
Until I get one kiss of your ruby lips,
And in my arms you come lye."
"My lips they are so bitter," he says,
"My breath it is so strong,
If you get one kiss of my ruby lips,
Your days will not be long.
"The cocks they are crowing, Marjory," he says,
"The cocks they are crawing again;
It's time the deid should part the quick,
Marjorie, I must be gane."
She followed him high, she followed him low,
Till she came to yon church-yard;
O there the grave did open up,
And young William he lay down.
"What three things are these, Sweet William," she says,
"That stands here at your head?"
"It's three maidens, Marjorie," he says,
"That I promised once to wed."
"What three things are these, Sweet William," she says,
"That stands here at your side?"
"It is three babes, Marjorie," he says,
"That these three maidens had."
"What three things are these, Sweet William," she says,
"That stands here at your feet?"
"It is three hell-hounds, Marjorie," he says,
"That's waiting my soul to keep."
She took up her white, white hand,
And she struck him in the breast,
Saying, Have there again your faith and troth,
And I wish your soul good rest.

Мертвец явился к Марджери.
Взошел он на крыльцо,
У двери тихо застонал
И дернул за кольцо.
- О, кто там, кто там в поздний час
Ждет у дверей моих:
Отец родной, иль брат мой Джон,
Иль милый мой жених?
- Нет, не отец, не брат твой Джон
Ждут у дверей твоих.
To из Шотландии домой
Вернулся твой жених.
О, сжалься, сжалься надо мной,
О, сжалься, пощади.
От клятвы верности меня
Навек освободи!
- Ты клятву верности мне дал,
Мой Вилли, не одну.
Но поцелуй в последний раз,
И клятву я верну.
- Мое дыханье тяжело
И горек бледный рот.
Кого губами я коснусь,
Тот дня не проживет.
Петух поет, заря встает,
Петух поет опять.
Не место мертвым средь живых,
Нельзя мне больше ждать!
Он вышел в сад, она за ним.
Идут по склонам гор.
Вот видят церковь в стороне,
Кругом - зеленый двор.
Земля разверзлась перед ним
У самых, самых ног,
И снова Вилли молодой
В свою могилу лег.
- Что там за тени, милый друг,
Склонились с трех сторон?
- Три юных девы, Марджери,
Я с каждой обручен.
- Что там за тени, милый друг,
Над головой твоей?
- Мои малютки, Марджери,
От разных матерей.
- Что там за тени, милый друг,
У ног твоих лежат?
- Собаки ада, Марджери,
Могилу сторожат!
Она ударила его
Дрожащею рукой.
- Я возвращаю твой обет,
Пусть Бог вернет покой!

There were three rauens sat on a tree,
They were as blacke as they might be.
The one of them said to his mate,
"Where shall we our breakfast take?"
"Downe in yonder greene field,
There lies a knight slain vnder his shield.
"His hounds they lie downe at his feete,
So well they can their master keepe.
"His haukes they flie so eagerly,
There's no fowie dare him come nie."
Downe there comes a fallow doe,
As great with yong as she might goe.

O, I forbid you, maidens a',
That wear gowd on your hair,
To come or gae by Carterhaugh,
For young Tarn Lin is there.
There's nane that goes by Carterhaugh
But they leave him a wad,
Either their rings, or green mantles,
Or else their maidenhead.
Janet has kilted her green kirtle
A little aboon her knee,
And she has broded her yellow hair
A little aboon her bree,
And she 's awa to Carterhaugh,
As fast as she can hie.
When she came to Carterhaugh
Tarn Lin was at the well,
And there she fand his steed standing,
But away was himsel.
She had na pu'd a double rose,
A rose but only twa,
Till up then started young Tam Lin,
Says, Lady, thou 's pu nае mae.
Why pu's thou the rose, Janet,
And why breaks thou the wand?
Or why comes thou to Carterhaugh
Withoutten my command?
"Carterhaugh, it is my ain,
My daddle gave it me;
I 'll come and gang by Carterhaugh,
And ask nае leave at thee."
***
Janet has kilted her green kirtle
A little aboon her knee,
And she has snooded her yellow hair
A little aboon her bree,
And she is to her father's ha,
As fast as she can hie.
Four and twenty ladies fair
Were playing at the ba,
And out then cam the fair Janet,
Ance the flower amang them a'.
Four and twenty ladies fair
Were playing at the chess,
And out then cam the fair Janet,
As green as onie glass.
Out then spak an auld grey knight,
Lay oer the castle wa,
And says, Alas, fair Janet, for thee
But we 'll be blamed a'.
"Hand your tongue, ye auld fae'd knight,
Some ill death may ye die!
Father my bairn on whom I will,
I 'll father nanе on thee."
Out then spak her father dear,
And he spak meek and mild;
"And ever alas, sweet Janet," he says,
"I think thou gaes wi child."
"If that I gae wi child, father,
Mysel maun bear the blame;
There's neer a laird about your ha
Shall get the bairn's name.
"If my love were an earthly knight,
As he 's an elfin grey,
I wad na gie my ain true-love
For nае lord that ye hae.
"The steed that my true-love rides on
Is lighter than the wind;
Wi siller he is shod before,
Wi burning gowd behind."
Janet has kilted her green kirtle
A little aboon her knee,
And she has snooded her yellow hair
A little aboon her bree,
And she 's awa to Carterhaugh,
As fast as she can hie.
When she cam to Carterhaugh,
Tarn Lin was at the well,
And there she fand his steed standing,
But away was himsel.
She had na pu'd a double rose,
A rose but only twa,
Till up then started young Tarn Lin,
Says Lady, thou pu's nае mae.
Why pu's thon the rose, Janet,
Amang the groves saw green,
And a' to kill the bonie babe
That we gat us between?
"O tell me, tell me, Tam Lin," she says,
"For 's sake that died on tree,
If eer ye was in holy chapel,
Or Christendom did see?"
"Roxbrugh he was my grandfather,
Took me with him to bide,
And ance it fell upon a day
That wae did me betide.
"And ance it fell upon a day,
A cauld day and a snell,
When we were frae the hunting come,
That frae my horse I fell;
The Queen о Fairies she caught me,
In you green hill to dwell.
"And pleasant is the fairy land,
But, an eerie tale to tell,
Ay at the end of seven years
We pay a tiend to hell;
I am sae fair and fu о flesh,
I 'm feard it be mysel.
"But the night is Halloween, lady,
The morn is Hallowday;
Then win me, win me, an ye will,
For weel I wat ye may.
"Just at the mirk and midnight hour
The fairy folk will ride,
And they that wad their true-love win,
At Miles Cross they maun bide."
"But how shall I thee ken, Tarn Lin,
Or how my true-love know,
Amang sae mony unco knights
The like I never saw?"
"O first let pass the black, lady,
And syne let pass the brown,
But quickly run to the milk-white steed,
Pu ye his rider down.
"For I 'll ride on the milk-white steed,
And ay rearest the town;
Because I was an earthly knight
They gie me that renown.
"My right hand will be glovd, lady,
My left hand will be bare,
Cockt up shall my bonnet be,
And kaimd down shall my hair,
And thae 's the takens I gie thee,
Nae doubt I will be there.
"They 'll turn me in your arms, lady,
Into an esk and adder;
But hold me fast, and fear me not,
I am your bairn's father.
"They 'll turn me to a bear sae grim,
And then a lion bold;
But hold me fast, and fear me hot,
As ye shall love your child.
"Again they 'll turn me in your arms
To a red het gaud of aim;
But hold me fast, and fear me not,
I 'll do to you nае harm.
"And last they 'll turn me in your arms
Into the burning gleed;
Then throw me into well water,
O throw me in wi speed.
"And then I 'll be your ain true-love,
I 'll turn a naked knight;
Then cover me wi your green mantle,
And cover me out о sight."
Gloomy, gloomy was the night,
And eerie was the way,
As fair Jenny in her green mantle
To Miles Cross she did gae.
About the middle о the night
She heard the bridles ring;
This lady was as glad at that
As any earthly thing.
First she let the black pass by,
And syne she let the brown;
But quickly she ran to the milk-white steed,
And pu'd the rider down.
Sae weel she minded whae he did say,
And young Tarn Lin did win;
Syne covered him wi her green mantle,
As biythe 's a bird in spring.
Out then spak the Queen о Fairies,
Out of a bush о broom:
"Them that has gotten young Tam Lin
Has gotten a stately groom."
Out then spak the Queen о Fairies,
And an angry woman was she:
"Shame betide her il-far'd face,
And an ill death may she die,
For she 's taen awa the boniest knight
In a' my companie.
"But had I kend, Tarn Lin," she says,
"What now this night I see,
I wad hae taen out thy twa grey een,
And put in twa een о tree."

Вы все, чей шелком шит подол,
А косы - льна светлей,
Не смейте бегать в Картерхолл -
Там молодой Тэмлейн.
У многих он забрал в залог -
Тех девушек не счесть -
Зеленый плащ, иль перстенек,
Или девичью честь".
Дженет зеленый свой подол
Повыше подняла,
И золото тяжелых кос
Потуже заплела,
И побежала по тропе,
Что в Картерхолл вела.
Душисты розы и пышны,
Роняют алый цвет,
Конь бьет копытом у стены,
А всадника все нет.
Но лишь цветок, что всех пышней,
Взяла за стебелек,
Явился рыцарь перед ней,
И строен и высок.
"Зачем ты топчешь мох, Дженет,
Зачем ты рвешь цветы?
Зачем в мой заповедный сад
Пришла без спросу ты?"
"Тебя просить мне не к лицу -
Здесь не твоя земля!
Она принадлежит отцу,
И здесь хозяйка - я!"
***
Дженет зеленый свой подол
Рукой подобрала,
И узел золотых волос
Сколола,как могла,
И, под собой не чуя ног,
Домой к себе пошла.
Играют девушки в саду,
Звенит веселый смех;
Когда-то милая Дженет
Была прекрасней всех.
Она цвела, как маков цвет,
На радость всем родным,
А нынче щеки у Дженет,
Как травка, зелены.
"За вас, прекрасная Дженет,
Всем в замке нагорит!
И стар и млад - держи ответ!" -
Ей рыцарь говорит.
"Эй, замолчи, старик седой,
Замаливай грехи!
С седой колючей бородой
Не суйся в женихи!"
Ее жалея и любя,
Ей говорит отец:
"Ребенок будет у тебя.
Тебе бы под венец..."
"Что ж, если я рожу дитя,
Отца его найду.
Ни с кем из рыцарей твоих
К венцу я не пойду.
Мой милый мне дороже всех
Властителей земных,
Его не променяю я
Ни на кого из них!
Я от него не откажусь,
Не отступлюсь вовек,
Хоть мой любимый - рыцарь-эльф,
Не смертный человек.
Летит на скакуне лихом,
Не ведая преград,
Подковы блещут серебром
И золотом горят!"
Дженет зеленый свой подол
Повыше подняла,
И золото тяжелых кос
Потуже заплела,
И побежала по тропе,
Что в Картерхолл вела.
Душисты розы и пышны,
Роняют алый цвет.
Конь бьет копытом у стены,
А всадника все нет.
Но лишь цветок, что всех пышней,
Взяла за стебелек,
Явился рыцарь перед ней,
И строен и высок.
"Не надо, леди, уставать,
Не надо рвать цветы -
Дитяти нашему с тобой
Не повредила б ты!"
"Скажи - молю я всем, что есть
Святого на земле, -
Ты в божьем храме был хоть раз,
Крещен ли ты, Тэмлейн?"
"Дженет, - ей отвечает он, -
Тебе не стану лгать:
Отец мой - рыцарь; как тебя,
Меня качала мать.
Меня воспитывал мой дед,
И горя я не знал,
Пока однажды в черный день
В беду я не попал.
В лесу холодный ветер выл
Под вечер злого дня,
С охоты ехал я без сил
И вдруг упал с коня -
В свой замок Королева Фей
Упрятала меня.
Но страшно вымолвить, Дженет:
Здесь, в сказочной стране,
Приносим каждые семь лет
Мы жертву Сатане;
Достойней рыцаря здесь нет:
Назначат жребий мне.
Назавтра, знай, День всех святых,
И только в эту ночь,
Дженет, коль пожелаешь ты,
Ты сможешь мне помочь.
Верхом поедет наш народ
В глухой полночный час.
На перекрестке трех дорог
Ты повстречаешь нас".
"Как мне узнать тебя, Тэмлейн,
Как мне тебя узнать,
Когда поедет по земле
Та неземная рать?"
"Ты первых конных пропусти,
Закутанных в плащи,
Вторым спокойно дай пройти,
Мужайся и молчи,
На третьих всадников гляди,
Средь них меня ищи.
Дай вороным пройти, Дженет,
И пропусти гнедых,
А снежно-белого хватай,
Не выпускай узды!
За то, что славный рыцарь я,
Мне оказали честь:
На снежно-белого коня
Мне разрешили сесть.
Увидишь - правая рука
В перчатке боевой,
А повод буду я держать
Свободною рукой.
Приметы эти затверди,
Не пропускай меня
И наземь всадника ссади
С храпящего коня.
Они тотчас же обратят
Меня в булатный меч,
Но ты держи, не отпускай,
Коль хочешь мне помочь.
И стану я в твоих руках
Змеею и драконом,
И стану я в твоих руках
Железом раскаленным,
Взовьюсь в руках твоих, Дженет,
Огнем неугасимым, -
Держи меня, не отпускай -
Ты будешь невредима.
И в жабу обратят меня,
И в скользкого угря,
Но ты держи, не отпускай
Да не пугайся зря.
Меня облей ты молоком,
Потом водою сбрызни;
Держи меня, не отпускай,
Ты мне дороже жизни.
И превратят меня в орла,
А после - в голубка,
Держи меня, не отпускай, -
Ты мне родишь сынка.
А напоследок ждет тебя
Иное искушенье:
В твоих объятьях стану я
Нагим, как в час рожденья.
Укрой меня своим плащом -
И сгинет наважденье!"
Суров и мрачен темный лог,
И жутко все кругом.
На перекресток трех дорог
Дженет бежит бегом.
Вдруг слышит звон стальных удил
И перестук копыт,
И сердце у нее в груди
От радости стучит.
Дала дорогу вороным,
Дала пройти гнедым,
Вдруг видит: снежно-белый конь
С Тэмлейном молодым.
На землю всадника она
Стащила в тот же миг,
Плаща зеленая волна
Укрыла их двоих,
И счастьем грудь ее полна:
Спасен ее жених!
И молвит Королева Фей -
Из полуночной тьмы:
"Младой Тэмлейн достался ей,
Ни с чем остались мы!"
И молвит Королева Фей -
О, как была она зла:
"Чтоб самой страшной из смертей
Ты, девка, умерла!
Из свиты царственной моей
Ты лучшего взяла!
Тэмлейн, когда б ты мне сказал,
Что будет в эту ночь,
Твои зеленые глаза
Я вырвала бы прочь!
Коль знала б, что в последний раз
Ты был вчера со мной,
Я б заменила каждый глаз
Гнилушкою лесной!"

Перевод М. Ковалевой

Тhere were three sisters fair and bright,
Jennifer gentle and rosemaree
And they three loved one valiant knight.
As the dew flies over the mulberry tree
The eldest sister let him in,
Jennifer gentle and rosemaree
And barred the door with a silver pin.
As the dew flies over the mulberry tree
The second sister made his bed.
Jennifer gentle and rosemaree
And placed soft pillows under his head.
As the dew flies over the mulberry tree
The youngest sister, fair and bright,
Jennifer gentle and rosemaree
Was resolved for to wed with this valiant knight.
As the dew flies over the mulberry tree
"And if you can answer questions three,
Jennifer gentle and rosemaree
O then, fair maid, I will marry with thee.
As the dew flies over the mulberry tree
"What is louder than an horn,
And what is sharper than a thorn?
"What is heavier than the lead
And what is better than the bread?
"What is broader than the way,
And what is deeper than the sea?"
"Thunder is louder than an horn,
And hunger is sharper than a thorn.
"Sin is heavier than the lead
The blessing's better than the bread
"Love is broader than the way,
And hell is deeper than the sea."
"And now, fair maid, I will marry with thee."

Три девушки шили в саду над водой,
Джённифер, Джентль и Розмари.
К ним рыцарь приехал гостить молодой.
А в роще поют соловьи до зари.
Одна усадила его у огня, -
Джённифер, Джентль и Розмари, -
Другая овсом накормила коня.
А в роще поют соловьи до зари.
Постель приготовила третья сестра, -
Джённифер, Джентль и Розмари, -
И сна пожелала ему до утра.
А в роще поют соловьи до зари.
Но девушкам рыцарь сказал перед сном:
- Джённифер, Джентль и Розмари,
Загадки мои разгадайте втроем! -
А в роще поют соловьи до зари.
- Что в мире звучнее, чем рог егерей?
Что в мире колючек терновых острей?
Что слаще, чем хлеб, утоляет сердца?
И что на земле тяжелее свинца?
Что в мире длиннее дороги мирской?
Что глубже на свете пучины морской?
Продумали сестры всю ночь до утра,
Дженнифер, Джентль и Розмари.
И вот что придумала третья сестра.
А в роще поют соловьи до зари.
- Звучнее молва, чем рога егерей,
А голод колючек терновых острей.
Для совести грех тяжелее свинца,
И хлеба дороже нам слово отца.
Длиннее дороги лишь ветер один,
И глубже любовь всех подводных глубин!
Загадки разгаданы все до одной, -
Дженнифер, Джентль и Розмари, -
Отгадчица рыцарю станет женой.
А в роще поют соловьи до зари.

Перевод С. Маршака